Я ознакомился с переработанным и дополненным вторым изданием книги Е. Яковлева "Война на уничтожение" и был немало удивлён некоторыми содержащимися в ней пассажами. Первый вопрос, который у меня возник, это прошла ли книга рецензирование какими-либо серьёзными историческими изданиями, или же статус светоча цифровой истории избавляет автора от такой ненужной суеты.
Внимательно ознакомившись с текстом, я могу уверенно сказать, что это даже даже не популяризаторская работа, где сложности научных выводов упрощаются до общих тезисов, написанных простым языком, а скорее публицистический или даже пропагандистский памфлет. Почти все утверждения, весьма глобальные и смелые по своему характеру, подкреплены только тщательно отобранными автором источниками и лишены оговорок, которые склонен делать мало-мальски вдумчивый и осторожный автор.
Необходимо сразу уточнить, что если в научной среде существует некое не высказанное в открытую понимание, что эта книга является пропагандистской публицистикой в духе работ Мединского, то все вопросы снимаются. Если же она котируется как серьёзный исторический труд, то либо я ничего в истории не понимаю, либо по какой-то причине знающие люди не рискуют высказываться в открытую и дают своё молчаливое согласие на тиражирование этого конгломерата подтасовок, умолчаний и пропагандистских заявлений, не имеющих отношения к исторической науке.
Некоторые вопросы заслуживают отдельных больших постов, но навскидку можно привести несколько цитат. В главе "Смешанный народ на основе низшей расы: славяне как объект расовой дискриминации" он пишет о том, что "важным элементом принижения русских как народа на Западе стала "норманнская теория" об основании российской государственности", приводя далее совершенно утрированную и карикатурную её интерпретацию. Не вполне понятно, считает ли он эту теорию несостоятельной в принципе, или же только таковой её извод - из текста скорее следует первое, чем второе. Если это так, то для исторической работы это крайне вольное отношение к одной из фундаментальных проблем отечественной истории, особенно учитывая весьма значительное количество историков, считающих эту теорию верной, разнясь лишь в её интерпретациях.
Далее, говоря говоря о "русской колониальной модели, которая представляла собой противоположность модели англосаксов", он пишет об отсутствии идеологической поддержки её схожей с западным расизмом философской теорией. С одной стороны это верно, так как расовая теория в России так и не появилась и не пустила корни. Однако это само по себе не опровергает наличие цивилизаторского и колонизаторского взгляда на покорённые народы, положение которых нередко можно было сравнить с положением народов Америки, Азии или Африки.
Цитирование автором принятых правительством законов и пушкинского Exegi monumentum никак не помогает понять реальное положение дел там, где "до царя далеко, до Бога высоко". Как пишут Е. Габышев и А. Маякунов, "русское правительство предписывало административным органам власти, чтобы они управляли народами Сибири "ласкою, а не жесточью"... Но, несмотря на царские указы, на местах царили беззаконие, произвол администрации и служилых людей. Жестокое обращение с ясачными вынуждало их браться за оружие. Восстания жестоко подавлялись. Комиссии, расследовавшие причины восстаний, обнаруживали страшные картины преступлений представителей администрации." Схожим образом законы игнорировались и в европейских колониях, что только подтверждает мой тезис.
Потратив абсурдно большое для обсуждения темы гитлеровского вторжения количество страниц на обличение жестокостей европейцев при колонизации Африки и Америки, господин Яковлев не видит то бревно в собственном глазу, которое хорошо видела по крайней мере часть российской элиты 200 лет назад. В статье Н. Родионовой об испанце в рядах российской армии на Кавказе (весьма любопытной, стоит сказать) приводится цитата из Актов археографической комиссии, которую я, отыскав первоисточник, приведу полностью:
"Наши действия на Кавказе напоминают все бедствия первоначального завоевания Америки Испанцами; но я не вижу здесь ни подвигов геройства, ни успехов завоеваний Пицара (Pizarre) и Кортеца (Cortez). Дай Бог, чтобы завоевание Кавказа не оставило в Русской истории кровавого следа, подобного тому, какой оставили эти завоеватели в истории Испанской." (Рапорт ген.-лейтенанта Раевского гр. Чернышёву от 28-го февраля 1841 г. № 65 — Керчь. / Акты, собранные Кавказской археографической комиссией. Т. 9. Кавказ и Закавказье за время управления генерала-адъютанта генерала от инфантерии Евгения Александровича Головина, 1837-1842; Кавказ и Закавказье за время управления генерала от инфантерии Александра Ивановича Нейдгардта, 1842-1844. - Тифлис, 1884. - С. 505.)
В тексте мимоходом делается утверждение о том, что "c коренными народами могли воевать подчас жестоко и кроваво", но на мой взгляд, это лишь едва заметная оговорка для соблюдения формальных приличий, даже если речь в тексте идёт только об идеологии расизма.
Однако самым сложным для понимания и буквально бьющим в глаза парадоксом в рассуждениях господина Яковлева, потратившего добрую сотню страниц на обоснование связи опыта колониальных завоеваний и гитлеровских планов в отношении СССР, является отсутствие в этом контексте какого-либо анализа немецкого колониального управления в Африке. В издании 2017 года об этом нет ни единого слова, в издании 2022 года появляется ровно один короткий абзац. Даже если немцы никоим образом не учли собственный колониальный опыт, предпочитая всё заимствовать извне, то такую аномалию как минимум следовало бы если не объяснить, то как минимум упомянуть.
Между тем, как пишет историк Дирк Мозес, Генрих Геринг, отец печально знаменитого Германа Геринга, был колониальным администратором в Юго-Восточной Африке, а командир фрайкора Франц фон Эпп, сыгравший роль в начале политической карьеры Гитлера, был офицером немецких колониальных войск, подавивших восстание народа гереро. Кроме того, антрополог Ойген Фишер проводил полевые исследования в Юго-Восточной Африке, с результатами которых Гитлер были очевидно знаком, так как при нацистах Фишер сделал впечатляющую карьеру. В частности, он выступал с предложением стерилизации детей, рождённых от солдат французских колониальных оккупационных войск из Западной Африки. И это не говоря о том известном факте, что эсесовцы называли солдат их своих вспомогательных войска из Восточной Европы "аскари" - тем же словом, что и немецкие колониальные войска из немецкой Восточной Африки.
Несмотря на то, что Мозес называет эти связи более "будоражащими воображение, чем имеющими непосредственное влияние", в заключении своей статьи он пишет, что "исследования, показывающие личную и институциональную преемственность между немецким колониализмом и нацистским геноцидом могут и далее раскрывать важные эмпирические связи между этими двумя явлениями. Но более всего заслуживает внимания тот факт, что Холокост черпал свои истоки в нацистском имперском проекте, стремившемся исправить ошибки колониализма эпохи Вильгельма созданием такой империи, в которой внутренние враги будут уничтожены, а иностранные режимы не смогут вмешаться в её дела."
По какой причине была сделана такая странная фигура умолчания: из неких идеологических соображений или по незнанию, может ответить только сам автор.
В главе о поведении немецких войск во Франции он пишет о том, что "в Западном походе Вермахт руководствовался "Десятью заповедями по ведению войны немецким солдатом", где строжайшим образом запрещалось обижать гражданское население. В подтверждение неукоснительного выполнения этого документа автор приводит воспоминания Эриха фон Манштейна:
"В Центральную Европу германцы вошли сильными, благородными, великодушными победителями. "Вследствие безупречного поведения наших войск наше отношение с французским населением в те полгода, что я провёл во Франции, ничем не было омрачено", — отметил в своих мемуарах Эрих фон Манштейн. Из своей памяти он извлёк лишь один случай, когда его подчинённые оказались не на высоте, но что это был за проступок? «Когда я однажды проезжал мимо одной виллы, которая была оставлена недавно нашей частью и оказалась в довольно большом беспорядке, я приказал старшине роты возвратиться на виллу с командой и навести там порядок".
"Вот и всё", резюмирует Егор Николаевич. Как в песне про "прекрасную Маркизу", в этом описании действительно есть всё, "за исключеньем пустяка". Только в ходе боевых действий в мае-июне 1940 года в деревнях Уаньи и Курьер солдаты 267-й пд расстреляли более 114 мирных жителей, в деревнях Винкт и Мейгем 225-я пд уничтожила около 100 человек, и помимо этого ещё множество менее значительных инцидентов. В Ворму был расстрелян 81, а в Ле Парадизе - 97 британских солдат. Жертвами расстрелов нацистов стали более 1 500 чернокожих солдат из французских колониальных войск, но поскольку сейчас речь идёт об отношении к "расово близким", придётся их оставить за пределами статистики.
Насколько это было сравнимо с поведением нацистов в СССР - вопрос дискуссионный. Для адекватного сравнения нужно взять 1 месяц боевых действий и территорию, равную северо-западу Франции и Бельгии, при этом учитывать только преступления Вермахта без деятельности айнзацгрупп и местных националистов. Разница всё равно будет ощутимой, но не огромной.
Однако автор берёт установочные документы и в качестве подтверждения их неукоснительного исполнения приводит мемуары непосредственного участника событий. С точки зрения исторической науки это либо вопиющий непрофессионализм, либо шулерство. Остаётся только радоваться, что Яковлев не был судьёй в Нюрнберге, иначе подсудимые были бы оправданы на основе их собственных показаний.
Описания упомянутых выше массовых казней было бы пригодиться автору для доказательства виновности Вермахта в массовых преступлениях в СССР. Создавая инструмент захватнической войны, в котором идея национального превосходства сочеталась с беспрекословным выполнением самых преступных приказов, сложно сделать его безопасным даже для "родственных народов".
Примечательно, что преступлениям Вермахта во время Польской кампании автор не уделил вообще никакого внимания, хотя это вторжение в рамках подробно расписываемой автором концепции "вечной борьбы германцев против славянства" можно было бы рассматривать как пример и генеральную репетицию того, как нацисты будут обращаться с "низшими расами". Остаётся только сожалеть, что между описанием деяний Генриха Птицелова и завоеваний конкистадоров в книге о нацистском вторжении в СССР не нашлось места для этого эпизода.
Следует понимать, что Егор Николаевич представил немецкое вторжение во Францию в виде прихода коммуны хиппи во главе с Манштейном на розовом единороге сугубо ради усиления пропагандистского контраста с вторжением в СССР. C'est magnifique, mais ce n'est pas l'histoire. Оккупация действительно прошла для французов намного мягче, чем для населения Советского Союза, однако помимо "расовой близости" в этом сыграла роль и полная капитуляция Франции, и более развитое сельское хозяйство, и многие другие факторы.
Иногда в тексте встречаются обобщения, сделанные на столь ничтожной доказательной базе, что за них могут поднять на смех даже в интернет-спорах, не говоря о научной дискуссии. Так, автор пишет: "Вслед за солдатами вермахта чувствовать себя "высшей расой" начали и фольксдойче — советские этнические немцы, которые оказались на оккупированной территории", в подкрепление чего приводит два воспоминания(!), причём в одном из них фольксдойче оказываются финнами. Между тем, обнаруженные Д. Евменовым документы немецких оккупационных властей о настроениях немцах свидетельствуют как минимум об их нейтральном отношении к оккупантам. Один старый рейхсдойче, живший под Гатчиной, вообще отказался уезжать в Германию в 1942 несмотря на все обещанные права и привилегии. И это не говоря о советской разведчице Елизавете Винтерголер, связных псковского подполья Вильдтгрубе и многих других. При этом среди немногочисленных просителей о признании за собой статуса фольксдойче оказалась совершенно русская будущая актриса Маргарита Назарова, уехавшая при помощи такой хитрости танцевать в Германию, тогда как большинство чистокровных фольксдойче были увезены в лагеря в Прибалтике. Кормили там значительно лучше, чем в лагерях для русских, но это всё же было ограничение свободы, и ни о каком господстве над русскими земляками речь тем более не шла.
Ещё более любопытным выглядит обобщение в отношении на реакцию солдат на немецкую пропаганду против комиссаров: "политрук-панфиловец Василий Георгиевич Клочков во время боёв за Москву открыто зачитал перед бойцами текст вражеской листовки с призывом «убить комиссара», то есть его самого. Агитка была встречена смехом".
Если бы автор использовал в качестве источников не только ура-героический худлит, ему бы пришлось скорректировать это утверждение. В немецких документах упоминаются случаи убийства комиссаров перебежчиками, хотя и редко, а в советских документах рассказывается о предотвращении мятежей целых подразделений, которые не могли бы обойтись без ликвидации комиссаров и командиров.
Что касается основной содержательной части работы, а именно плана Бакке, то здесь я могу повторить лишь то, что говорил и ранее по этому поводу.
Главная проблема в том, что автор не приводит никаких доказательств существенного влияния геноцидальных прожектов Бакке на ведение войны нацистами. Для этого достаточно представить на его месте любого другого чиновника, который скромно выполнял бы свою работу и не бегал по кабинетам с предложениями. Что бы в итоге изменилось? Вторжение всё равно бы состоялось, армия в целом должна была кормиться с земли, Германия с её дефицитом продовольствия так же выкачивала бы ресурсы, логистические связи между югом и севером, городами и деревнями были бы так же разрушены, айнзацгруппы уничтожали бы коммунистов и евреев, оккупационный режим был бы таким же жестоким, и население Москвы и Ленинграда Гитлер точно так же не стал бы кормить.
Описание господином Яковлевым реализации Плана Голода состоит исключительно из приведения примеров голода в городах и "зонах голода" (Hungergebiet), без малейшего упоминания о весьма значительных тыловых районах, которые голодом охвачены не были. Приведу донесение 2-й партизанской бригады военному совету СЗФ. Речь идёт о юге тогдашней Ленобласти: Пустошка, Опочка, Новоржев, Новосокольники, и что самое важное - это февраль 1942 года, когда:
"Район действий бригады в данный период характерен тем, что волна отхода наших частей и наступления оккупантов прошла так быстро, что почти весь состав призывного возраста остался неотмобилизованным. В связи с этим урожай 1941г. был убран хорошо, госпоставки не выполнялись. Местное население живёт зажиточно, что не могло не повлиять на внимание немецких властей в создании здесь мощного аппарата "блюстителей порядка", полицейских орд из антисоветского элемента, которые в данный период привлекаются немцами для терроризации населения, помогающим нам... Но при движении по Себежскому, Опочецкому и Идрицкому районам бригада была вынуждена выйти как можно быстрее с этой территории, поддержки со стороны населения не было за исключением отдельных лиц. Предатель на предателе..." (ЦГАИПД СПб. ф.Р-116Л оп.1-2 д.1562, лл.23,24,64об)
Об этих районах у господина Яковлева нет ничего, но если факты противоречат нарративу, то тем хуже для фактов.
Таким образом, "всемогущий" Бакке не только не смог организовать геноцид в этих районах, но и заставить армейскую администрацию организовать хотя бы умеренное изъятие у них запасов, при котором они бы сильно не озлобились на оккупантов. Потому даже в плане форсирования и "оптимизации" ограбления захваченных земель роль Бакке была совершенно ничтожна, по крайней мере в той самой зоне геноцида на Северо-Западе. Фактически пресловутый План Голода был сугубо дескриптивным, а не прескриптивным документом, который Бакке постоянно заносил в разные кабинеты. Его повсюду хлопали по плечу за рвение и понимание политики партии, но воспринимать его всерьёз как руководящий и устанавливающий документ никто не собирался. Главной причиной тому была та грызня между ведомствами нацистского государства, которую хорошо сформулировал Ульрих Шли:
"Откровенная и взаимная антипатия между вермахтом, СС, экономическими властями и гражданской администрацией, неспособность преодолеть расхождения в подходах к ситуации не позволили выработать сколько-нибудь согласованную политику в отношении сельского хозяйства и продовольствия. Сельское хозяйство стало в этом отношении единственным исключением, ибо во всех остальных сферах у немцев получилось провести необходимую реорганизацию сразу после установления оккупации."
(Schlie, Ulrich. Das Reichsministerium für Ernährung und Landwirtschaft in der Zeit des Nationalsozialismus. / Möller et al. (Hrsg.) Agrarpolitik im 20. Jahrhundert: Das Bundesministerium für Ernährung und Landwirtschaft und seine Vorgänger. De Gruyter Oldenbourg, 2020. S. 216.)
Господин Яковлев мог бы попытаться представить План Бакке более весомым документом, приводя примеры приказов оккупационных войск, ссылающихся на него, однако он даже не пытается сделать такую попытку по причине скудости доказательной базы. В своём тексте он обрушивает на читателя водопад разрозненных фактов и персональных свидетельств, не имеющих никакой прямой или косвенной связи с планом Бакке, представляя их доказательствами реализации плана геноцида. Однако the plural of anecdote is not data, и удивительно, что этого не понимает не только автор, но и его восторженные читатели.
Любое убийство, совершённое оккупационными войсками, сожжение деревень и прочие преступления представляется в книге как имеющие прямую связь с прожектами Бакке. Если бы эти злодеяния были уникальны для Советского Союза, это был бы достаточно убедительный аргумент. Однако поскольку они совершались и в других странах Европы, возникает вопрос, почему их нельзя представить как план геноцида и против других наций? Во Франции нацисты окончательно "сняли перчатки" после вторжения Союзников, совершив массовые убийства в Орадуре-сюр-Глан, Майе и других местах, а в Голландии осенью 1944 года нацисты установили эмбарго на поставки продовольствия, из-за которого умерло более 20 000 человек. Если руководствоваться методом Егора Николаевича, эти действия можно классифицировать как геноцид французского и голландского народов. После этого остаётся лишь вопрос: "что такое геноцид?"